Какой-то внутренний протест, словно огромная тяжелая…

Какой-то внутренний протест, словно огромная тяжелая волна, накатившая откуда-то изнутри, против безволия и смиренности этих людей охватил девушку.

– Что же это за удовольствие такое, за которое приходится расплачиваться такой ценой? – невольно вырвалось у нее.


Мужчина усмехнулся.

– Удовольствие было только первые два года, дальше – сплошная боль, которую глушил очередной дозой.

Его голос звучал также ровно и глухо, видимо, он смирился с тем, что исполняет роль живого, такого страшного экспоната.

– Жалею теперь конечно, — он сделал попытку повернуться, но это ему не удалось, – но что уж теперь об этом говорить ~ прошлого не вернешь.

Мать, словно выражая немой протест такому приговору, поспешно протянула девушке какую-то бумагу. Жанара посмотрела на замасленный плотный лист. Это была похвальная грамота за успешное окончание девятого класса средней школы и отличные успехи по алгебре на республиканской школьной олимпиаде, выданная Боброву Андрею.

Пробежав глазами грамоту, Жанара только кивнула головой, не зная, как реагировать на такую нелепую ситуацию, и вернула ее женщине. Дрожащими руками та быстро завернула ее в газету и убрала в тумбочку.

Девушка содрогнулась – в каждом движении этой невзрачной, давно махнувшей на себя рукой женщины сквозила материнская любовь – та любовь, которая не поддается разуму, любовь, переросшая в слепое самопожертвование и самобичевание, любовь матери, готовой выносить любые тяготы во имя спасения своего сына.

Жанара не могла больше находиться в этой палате. Небольшое раскрытое окно не выветривало приторный запах гноя.

Девушка поднялась, но больной, словно не заметив этого, продолжал говорить. В какой-то момент ей показалось, что если она сейчас уйдет, он все равно будет продолжать свою исповедь, погружаясь в спасительные воспоминания.

Андрей тяжело дышал. Каждый вдох, казалось, разрывал его легкие.

– Друзей не осталось, – он выдавил подобие улыбки, будто посмеивался над своими словами, – даже врагов нет, вот, – он перевел взгляд на притихшую женщину, – одна мать, так и развлекаю ее на старости лет.

Женщина часто заморгала, но не заплакала. Видно, высохли все слезы за эти долгие годы, на которые растянулось ее горе.

Жанара решилась задать еще один вопрос.

– Скажите, а что самое страшное в этой болезни?

Он не размышлял.